Below are the 20 most recent journal entries recorded in gibor's LiveJournal:

[ << Previous 20 ]

Saturday, August 16th, 2008
12:11 pm	Гуманитарный приз. Наверное, часть денег из гуманитарной помощи, идущей на восстановление Южной Осетии, справедливо было бы выделить тому безымянному, но политкорректному москвичу, который, увидев на Остоженке брата-осетина (южного), ошибочно (или, разумеется, по недоразумению) ни сказал бы (ни подумал, ни воскликнул, ни схватился, ни за кирпич, ни за нос, ни харкнул, ни на асфальт, ни в морду....)ему "черножопый", отличив его, тем самым, от врага-грузина и прочих "черных" лиц кавказской национальности, которые, само-собой, засрали всю Россию, понаприехав тут... (27 Comments |Comment on this)
Saturday, August 9th, 2008
8:45 pm	Из Тбилиси на иврите Ведущий новостей десятого канала только что назвал "вторжением" (פלישה) вторжение России в Южную Осетию. После этого, он проинтервьюировал в прямом эфире министра Правительства Грузии, который на чистейшем иврите рассказал о последних событиях. Министр, еврей по национальности, сказал, среди прочего, что Израиль может гордиться своими советниками, которые обучают грузинскую армию искусству воевать. На вопрос ведущего о, тем не менее, бесперспективности успеха Грузии перед лицом мощной российской армии, министр согласно ответил, что в Грузии, мол, никто и не питает никаких иллюзий на этот счет и в настоящее время главное, что добивается Правительство - это вмешательство США и НАТО в конфликт. Он сказал, что "Россия своим актом агрессии показала пример всем тем, кто не желает следовать в ее фарватере" (цитата приблизительная, по памяти.) После этого, присутствующий в студии военный комментатор сказал, что, если судить по последним слухам и заявлениям, то может создаться ложное впечатление, что Израиль полностью перевооружил грузинскую армию. На самом же деле, Израиль продал Грузии только 5 беспилотников и под давлением России отказал Тбилиси в продаже 200 (если не ошибаюсь...) танков "Меркава". "Израиль не воюет с Россией" - несколько раз повторил комментатор, "но военные специалисты очень высокого ранга в Грузии присутствуют"... Потом все присутствующие вспомнили о нефтепроводе Баку — Тбилиси — Джейхан, отметив, что Россия его уже, якобы, бомбила. "В этом, - сказали они, - возможно и состоит истинная цель вторжения России в Грузию. Россия демонстрирует миру уязвимость альтернативных маршрутов перекачки нефти"... со всеми вытекающими для нее выгодными последствиями. По сути дела вечерние новости израильского телевидения были первой реакцией местных СМИ на кавказский (как его здесь называют) кризис. И дело не в отсутствии интереса или, скажем, в Олимпиаде. Дело в шаббате, перед самым наступлением которого и началась война в Осетии. (17 Comments |Comment on this)
Tuesday, May 20th, 2008
8:12 am	ИЗЛИШНИЕ ЗНАНИЯ Я,знаете ли, работаю в военной фирме и скажу вам, что есть у меня сомнения, однако…. По-поводу обороноспособности Родины. Рядом со мной работает Ури, до этого проектировавший лифты. Ну вы уже поняли: ни разу, даже если на 10 этаж…. Только ножками. Друг, когда то работал на фабрике мороженого… По-моему его дети до сих пор не знают его вкус - папа убьет! Когда мы едим мороженое в его глазах появляется выражение…. Так смотрят на самоубийц. А вы работаете где, чтобы не делать что? (119 Comments |Comment on this)
Monday, May 19th, 2008
5:38 am	Мцыри Мцыри - на грузинском языке значит… нечто вроде "ПОСЛУШНИКА". (Прим. Лермонтова.) Когда Джордж Буш появился в здании израильского Кнессета, то на свое место он шел сквозь строй восхищающихся холопов, прибывших, как и положено холопам, заранее. Главный «Семен Семенович Горбунков» современного мира пожимал протянутые ладошки, махал рукой, некоторых обнимал. Тех, кому особенно повезло…. А вот мимо Президента Грузии – барчука по фактуре, но, как оказалось, холопа по натуре, прошел слишком уж как-то быстро. Надо было видеть – Михаил Саакашвили что-то стал невнятно выкрикивать, несмело, потом смелее, потом уже просто по-мельничьи замахал руками, головой, пытаясь привлечь внимание Барина. «Вы же мне… Назначали… Обещали… Я же… Вот приехал… Вы же …. Мы же договаривались» - так это выглядело по другую сторону экрана. До Барина что-то, очевидно, долетело. Он обернулся и со свойственной ему манере передовика-тракториста словил лопасти Грузии. У Михаила задергался глаз – в это время камеры израильского телевидения наехали на Президента-малыша – и он принялся что-то быстро говорить… «Так вы меня прините? Я могу надеяться? Ведь вы… Когда, вы сказали? Конечно, согласен – мне ведь… в любое время. Удобное. Вам…» Камеры отъехали. Эх…. И божья благодать сошла На Грузию! Она цвела С тех пор в тени своих садов, Не опасаяся врагов, 3а гранью дружеских штыков. Я не знаю, принял ли Верховный своего грузинского резидента. Но Абхазия, вроде, еще мятежничает. Может они подождут до 70-летия? Израиля, стало быть. (27 Comments |Comment on this)
Tuesday, February 26th, 2008
9:49 pm	Православный туризм На работе долго пытался объяснить израильтянам разницу между этиловым и метиловым спиртом. Не получилось. Привел пример водки и антифриза. Не поняли - не пьют и в мороз не ездят. Сказал, что от 0,5 мг метилового спирта умирают. Не поняли, потому что не знают, что такое литр водки. Заставил себя, в конце концов, открыть новостной сайт и пересказать им на иврите. ===Полиция Израиля приступила к расследованию инцидента, произошедшего на этой неделе в Старом городе Иерусалима. Группа туристов, прибывших из России, приобрела в арабской части Старого города алкогольный напиток неизвестного происхождения, после употребления которого россияне получили сильное отравление. Позже выяснилось, что напиток включал в себя метиловый спирт, используемый в качестве растворителя и антифриза, и являющийся для человека смертельным ядом. По данным нашей редакции, 52-летний гражданин России доставлен в больницу "Пурия" (в Тверии). Его состояние оценивается врачами как тяжелое. Еще несколько пострадавших от госпитализации отказались. В настоящее время полиция ведет розыск араба, продавшего россиянам контрафактную продукцию. Редакция NEWSru.co.il получила уточненную информацию об отравлении контрафактным алкоголем граждан России, прибывших в Израиль. По нашим источникам, это произошло не в Старом городе Иерусалима, как сообщалось ранее, а в одной из арабских деревень около Маале-Адумим. Группа российских туристов, среди которых были представители религиозных кругов, отправилась осматривать местный монастырь. Тем временем, один из членов группы – духовное лицо из Татарии – зашел в арабскую лавку и попросил продать ему водку. Водки не оказалось, но хозяин предложил взамен другой крепкий напиток. Данный напиток, который, как выяснилось позже, был изготовлен на основе метилового спирта, используемого в качестве растворителя и антифриза, батюшка выпил вместе с еще одним туристом. Осмотрев монастырь, группа выехала на автобусе в Тверию. Но в пути туристам, которые употребили "паленый" алкоголь, стало плохо. Оба они помещены в больницу "Пурия" (в Тверии). Состояние 52-летнего батюшки оценивается израильскими врачами как тяжелое, его собутыльник находится в состоянии средней тяжести. Полиция Израиля пока не дает подробных комментариев по данному инциденту, ограничиваясь публикацией информации о том, что пострадали двое туристов из России. Ведется розыск хозяина лавки, продавшего россиянам смертельно опасный напиток. http://www.newsru.co.il/ Потом долго объяснял, кто такой "батюшка". Аминь. (38 Comments |Comment on this)
Monday, February 4th, 2008
5:41 am	БЭЛЛАруссия Перед смертью дядька сказал, что за долгие годы жизни ему иногда хотелось умереть. "Но вот умирать приходится тогда, когда не хочется", - закончил восьмидесятишестилетний старик наше последнее свидание, - "Иди... иди уже. И вспоминай меня. И то, что я тебе рассказал". ... Это не город. Это за городом. Говорят, что там самые лучшие в Белоруссии огурцы. А рядом с "за городом", в деревне, у которой название древнее и деревни, и страны родился ее нынешний Президент. Дядька приехал в Шклов сразу после войны и родил в нем двух своих дочерей. Там же жил человек по имени Гриша. "А может и не Гриша, - рассказывал мне дядька свой последний рассказ. – А может и Гриша. Но дочку его звали Бэлла. Это я точно запомнил. Ты же помнишь – так звали мою сестру, твою родную тетку. Как мне было не запомнить? Девочку звали Бэлла"... Странные были времена. Тогда еще встречались Бэллы и Фиры, Фриды и Иды. Их называли в память бабушек и мам, приговаривая к вечному позору и стыду. Это уже потом, эти самые Бэллы, Фиры и Фриды нарожали Наташ, Тань, Ань и Свет... Чтобы было как у всех. Чтобы не стыдно было. А мамочка покойная все поймет и простит. Гриша до войны жил в Рыжковичах. Это уже даже не "за городом", а за "за городом". Где-то за полем, по тропинке, была Александрия... ... Дядька умирал от той же болезни, что и Александр Абдулов. Когда знаменитый актер приехал в Израиль на лечение, мы только что узнали о диагнозе дядьки. Они оба вышли на свои финишные ленточки. Дядька умер в ноябре. Как и положено старику – раньше молодого. Гришка ушел в армию в июле 1941 года. А в Рыжковичах остались жена и дочка Бэлла. Одной было лет двадцать пять, второй – пять. Гришка работал учителем и жили они в большой и чистой хате. Рядом была школа. Сторожил ее Федька. Федор. Хфедар – так это звучало в Рыжковичах. Даже как-то неудобно писать об этом. То, что является судьбой для кого-то, для других – банальность и рутина. Ну ушел Гришка на фронт. Ну остались женка с дочкой. Ну не успели уехать. Ну пришли немцы. Ну пошел Хфедар в полицаи. Ну согнали евреев к оврагу. Из Шклова. Там, где огурцы. Из Рыжковичей. Там, где через поле Александрия. Из Александрии. Там, где через поле Рыжковичи. Убили. Сбросили в овраг. Засыпали. Нет. Просто присыпали. Хфедар всегда был лентяем. ... Ему трудно было рассказывать свой последний рассказ. 70 лет он курил и теперь болезнь выкуривала из него воздух. Он кашлял и задыхался... Как звали ту старуху дядька забыл напрочь. Она умерла очень быстро. После войны. Дядька тогда еще не доехал до города с лучшими в мире огурцами. Она пошла ночью к оврагу. Босиком по тропинке. По которой можно прийти в Алесандрию. И увидела, что земля колышится. Она откопала землю над еще теплыми животами. Над ногами. Над руками. Грудями. "Цыцками", как говорят не хихикая в Александрии. И она откопала девочку. И девочка была живая. И она узнала девочку. "Вучыцеля дачка". И вспомнила, что ее звали Бэлла. И она понесла девочку к своему мальчику. Которого звали Федька. Федор. Хфедар. ... Дядька попросил закурить и я вспомнил, что врач из онкологического отделения реховотской больницы "Каплан" сказал, что "уже можно...". Я дал ему "Мальборро". Страуха принесла Бэллу к себе домой и спрятала на чердаке. Под крышей. Там, где много сена и оно так вкусно пахнет. Хфедьки дома не было. Ночью он был на работе. Он привык работать по ночам. Еще с тех времен, когда сторожил школу, где работал папа Бэллы. Утром он возвращался домой и напивался самогона. Картофельного самогона, который гнала его мать. Старуха, принесшая из своего египта свою еврейку. Федька пил и уходил на работу. Приходил и снова уходил. Ему неплохо платили и еда в хате не переводилась. На чердаке тоже. Так они и жили – Федька с мамкой внизу. Бэлла наверху. А потом старухе зачем-то понадобилась Александрия и она пошла по своей тропинке. А Федьке захотелось самогону. И он полез на чердак. ... Дядька рассказывал, что детей в школах послевоенного Шклова русскому языку обучали дети идишской старины. "Гришка мог часами читать наизусть "Евгения Онегина", переходя без передышки на Лермонтова и Некрасова. И откуда в них... в нас ... взялось это? Наши родители ведь с трудом перешли на русский, чтобы спасти нас из языкового капкана... Откуда вдруг взялось целое поколение блестящих "русских" лингвистов, под языками которых ничего русского никогда не было? Гришка говорил как Бог, если бы Бог мог читать Тютчева...." Когда старуха вернулась, Федька уже крепко по-пьяному спал. А когда проснулся сказал, что отведет "жыдоуку у палицаю и заробиць на гэтам прэмию". Старуха заплакала. Потом закричала. Потом зашептала. Потом стала просить. Федька одел форму и полез по лестнице наверх. Туда, где вкусно пахнет сеном. И тогда мамка сказала. "Пракляну! Слышь, Хфедька? Пракляну! На усе века пракляну. Не трожь деуку! Пракляну!" И Федька спрыгнул с лестницы. Был сентябрь 1941 года. Только сентябрь и только 1941. "Я, - продолжал дядька, - прожил в Белоруссии всю жизнь. И так ее не понял. Они могли бить и убивать, сжигать и закапывать. И спасать, и прятать. И отдавать последнюю картошку. И рисковать жизнью на чердаках. И плакать навзрыд, когда уезжали их Фимки, Мишки и Яшки. И еще я никак не мог понять этого: "Прокляну!". Они боялись "прокляну!", как будто то был их последний приговор. Клеймо. ЗамОк... Им легче было сжечь деревню, чем пойти против "пракляну" своей мамки. И я часто думаю, что если бы на том чердаке не было самогона, то Федька унес бы Бэллочку до своего заклятого "прокляну!" ...С этим "пракляну" они прожили до июля 1944 года. Федька много раз, напиваясь в усмерть, орал, что жыдовке место в яме, но мамка всегда говорила "пракляну". К ним приходили другие полицаи. Заходили немцы. Мамка накрывала стол. Наливала самогон. За которым лезла на чердак сама. А Федька молчал. Потому что у него было свое "Пракляну!". Бэлла не сходила с чердака 3 года. ... "После войны Гришка вернулся в Рыжковичи. Он ничего не знал. Вернее, он знал, что жена с Бэллочкой не успели уехать и он уже ничего не ждал. Дай мне еще закурить..." Я опять открыл "Мальборро". "Федьку, вроде, убили. А может и в лагерь отправили. Гришка жил и учительствовал в Рыжковичах. Потом переехал в Шклов. Они жили в большой хате. Он. Бэллочка. И старуха. Федькина мамка. Бэллочкина мамка. Но я ее уже не застал. Мамку эту. Слушай, говорят здесь в Иерусалиме есть аллея Праведников?" Дядька умер в ноябре. Лежит в Ашдоде. Далеко от своих Рыжковичей. И близко от не своей Александрии. И как-будто ничего и не было... (142 Comments |Comment on this)
Monday, January 14th, 2008
9:20 pm	Крещенские морозы. Израиль. Русские, ну может хватит уже пургу гнать? Иордан же замерзнет. И евреи вымерзнут! (31 Comments |Comment on this)
Monday, January 7th, 2008
7:59 pm	Полиция, полиция, картофельное пюре Ну как не любить родную израильскую полицию? Такую домашнюю, такую лавочную, беседочную... Помните? "Глянь, Лид... Вишь, Галька пошла... От сожителя своего... Генки... Нет, Генки - не спорь со мной, говорю... Она с ним уже неделю живет... Пока Светка-то на югах... Да я сама видела. Как Светка со двора, так Галька во двор... Стервь, что и говорить. Да и Светка была бы приличной на юга-то не лётала!". Детектистки... Всё на виду... Всё по-домашнему открыто, по-кухоному обсуждаемо, заедаемо и завареваемо. Уютно даже. Вчера ехал на работу. Сел на переднее сидение. Израильтяне знают, а остальным скажу, что водители в наших автобусах вначале рассказчики, а потом уже водители. Первых четыре сидения, иногда и несколько следующих, просто обязаны обсудить с водилой какой тупица Ольмерт, какие все воры вокруг, какие сволочи частные шоферы, как он знает точно решение всех политических проблем, какие они все бездельники там в Кнессете, и что лучшей страны, чем Израиль нет в целом мире. Но в этот раз к водителю пробился его знакомый полицейский, который, уставший, возвращался с ночного дежурства. Автобус ехал по дороге к аэропорту Бен-Гуриона. Полицейский, полуразвернувшись к зрителям-пассажирам, неторопливо начал. - Балаган скоро... Начнется. - Да, - ответил водитель, - В среду он прилетает. - Во вторник, - поправил полицейский. - Кто? - Буш. - Так в среду же. - Но балаган начнется во вторник, - полицейский загадочно посмотрел на меня. - Почему во вторник? - Все перекроют уже во вторник. Мы работаем по 12 часов в сутки начиная со вторника и до пятницы. Американцы не доверяют никому и уже неделю как прибыли. Охрана полностью их. Мы обеспечиваем только приезд, проезд и отъезд... - А как он добирется из Бен-Гуриона до Иерусалима? Вертолетом? - Да. Нет. Не знаю.Никто не знает. Уже прибыли два вертолета. Стоят в Бен-Гурионе. Но это не означает, что Буш полетит. У него несколько экипажей, в каждом экипаже несколько одинаковых президентских машин с двойниками-Бушами... Все это одновременно выедет из аэропорта и направится в сторону Иерусалима, но никто не будет точно знать в каком экипаже, в какой машине президент США и президент ли это вообще. Буш же, вполне возможно, до Иерусалима долетит на вертолете.... Вертолеты уже в аэропорту, - повторил он и посмотрел на меня. Я почувствовал себя виноватым за прослушанное, но пересаживаться было некуда. - Нас разделят на две команды. Одна будет стоять на этом шоссе, вторая на первой трассе (Тель-Авив- Иерусалим), которая будет перекрыта в обоих направлениях. В Иерусалиме Буш будет жить в гостинице "Цитадель Давид" в номерах, которые нам тоже известны. Он снова победно посмотрел на меня и на весь передний ряд слушателей. Водитель восторженно дышал: "Да ты что? Что ты говоришь? Да ну! Чудесно! Прекрасно! Да, конечно, идиоты"... - Никто не знает до последней минуты в какую минуту он прилетит. Думаю, что и Ольмерт не знает. Нам скажут в последний момент. Но дорогу мы перекроем уже во вторник. Автомобили экипажей все американские. Мы даже не знаем из какого выхода аэропорта он выедет. - Но там же один выезд! Полицейский торжественно замолчал. Ненадолго. - Там не один выход. Но не спрашивай меня где. Водитель и не спрашивал. - Я не имею права. Молчание в ответ. - Ты же понимаешь... Служба... Я подписывался. Тишина. - Ну если ты так просишь, я тебе скажу, где находится второй, секретный выезд из Бен-Гуриона. Это в .... Я вышел на своей остановке. Полицейский остался и продолжал рассказывать. Хваленная американская охрана! Они не знакомы с полицейским Шмуликом из Петах-Тиквы... Так все по-домашнему у нас здесь. Так все по-родному. Кухонно. (58 Comments |Comment on this)
Friday, January 4th, 2008
7:31 am	МЕЖСтРАНЬЕ Я жил в Государстве, которое не любил. Но я там был счастлив каждый миг. Я живу в Стране, которую обожаю. Но в ней я не был счастлив ни минуты. Да... Я знаю... Возраст... (117 Comments |Comment on this)
Friday, December 28th, 2007
7:18 am	В следующем году... На работе. Это будет первый Новый Год в моей жизни, утро которого я встречу на работе. 1 января я встану в 5.30 утра, приму душ, побреюсь, оденусь, сяду в машину... И предам самого себя. Новая работа, робкие люди, позволившие себе стать рабами работы. Всего лишь служба... Всего лишь запах елок далекого детства... Всего лишь рабочий день. И обман... В моей стране нет такого праздника. Но 15 раз я приучал страну к себе. В этот раз робость победит. Я отработаю. Что ж... Вы, когда проснетесь, поднимите первый бокал Нового Года за робких. Ставших рабами. В своей стране. С наступающим вас! (146 Comments |Comment on this)
Friday, December 21st, 2007
6:02 pm	Мистер Цвистер Я уже как-то рассказывал о них... Они уехали в Канаду из Израиля через два года после прибытия. Он тогда написал, что "вот, мол, впервые за последние годы я начал опять нормально улыбаться". Открыл свое небольшое дело в Торонто, жена пошла работать. Купили дом. Потом продали и приобрели другой. Больший. В Израиль больше не приезжали. Отвыкали. Отвыкли. За эти почти 14 лет, выросла дочь. Сейчас ей двадцать пять. Говорят, красивая. Влюбилась. Привела парня к себе. ...Вы слышите? У друзей моих друзей трагедия! Они готовы вернуться. Они хотят продать дом. Они жалеют о том, что уехали из Израиля. Они не знают, как им дальше жить... Дочка привела негра. Вы уж простите меня за расовую некорректность, но дома у меня сын, с моей подачи, говорит только о "людях с кожей темного цвета", а вот друзья моих друзей, граждане многонациональной Канады, так и сказали: "дочка привела негра!". "Ну и что?, - спросил я, - они же знали, куда ехали. Канада - не монохромный социум, как тут не вляпаться? И кто сказал, вообще, что она вляпалась? Ну негр, ну и что? Еще Достоевский сказал, что жизнь всякой женщины - это вечное искание, кому бы подчиниться. Подчиниться негру ничуть не хуже, чем подчиниться еврею." "Да ты что! - набросились на меня друзья тех своих канадских друзей - Да ты что! Она же единственная дочка в семье, все же было для нее... Дом, свое дело, банковский счет. А она взяла и негра привела! Вот ты представь - твой единственный сын берет и приводит... ну... ну... эфиопку приводит... И что ты будешь делать?" "Ну у меня нет ни дома, ни дела, ни банковского счета - попытался отшутиться я. - А вообще, ничего я не буду делать. Приведет... Ну и пусть живет... На крайняк, всегда есть другие варианты. Но они ведь уехали в страну, куда негров привезли задолго до них. И еще там живут индейцы. И эскимосы. И чукчи. И теперь уже пуэрториканцы. Они уехали в страну, где не раствориться невозможно. Нельзя даже. Чего убиваться-то?" "Да, но негр! Короче, похоже, они собрались обратно" "В Израиль??? Они что, с ума сошли? В пятьдесят лет???" "А что им делать? Они уверены, что негр - альфонс и что после сворачивания "дома, дела и счета" он оставит их единственную дочь" "А она?" "Они уверены, что когда он оставит ее, она оставит его. И забудет. Они думают, что она перебесится." "Так думают все евреи, когда их единственные дети уходят в неевреи. И ошибаются, кстати. Ну что ж, пусть приезжают." Это, наверное, еврейская судьба такая - менять "родины" из-за "негров". Если хотите, можете убрать кавычки. А хотите - можете их расставить по-своему. Короче, если знакомые моих знакомых вернутся, я напишу об этом. Только, думаю, не вернутся они... Привыкнут. Даже мой дедушка, ходивший в синагогу до 92 лет, плясал на моей "гойской" свадьбе. Все-таки, евреи любят своих детей больше Бога. Я вот только одно не понимаю - нахрен было в Канаду сваливать, если негров не любишь?.. (201 Comments |Comment on this)
Friday, November 23rd, 2007
11:16 am	Евгений Евтушенко в Тель-Авиве Две старушки, сидящие передо мной, плакали тихо в платочки. Маленький мальчик, наверное, плохо или совсем не говорящий по-русский уснул на звуках "а я тебе - шёпотом, потом - полушёпотом, потом - уже молча: "Любимая, спи..." А на сцене стоял Евгений Евтушенко. В белом костюме, в галстуке, в модных узких очках. Нелепый. Старушечьий. Прошловековый. В Тель-Авиве. В театре. На "Романсе с жизнью". Так это называлось. Я сидел близко от сцены, он был рядом, но мне хотелось смотреть только на экран сбоку, на который дублировался поэт. Большой экран стирал следы времени с его лица и было даже забавно мгновенно перебрасывать взгляд с подхромающего пожилого человека, стоящего напротив меня, на знакомого с детства героя площадей и стадионов, одинаково смотрящегося на белой заплатке экрана и тридцать, и двадцать лет назад. Такой он и сейчас. Плакатный, прожекторный, импульсивный. А вблизи... В нем уже и мои сорок с лишним лет. В нем уже и пятьдесят пять лет моих сестер, читавших мне когда-то: Ты большая в любви. Ты смелая. Я - робею на каждом шагу. Я плохого тебе не сделаю, а хорошее вряд ли смогу. В нем уже и все 74 года моей мамы, когда-то шепотом прочитавшей мне: Мне кажется - я мальчик в Белостоке. Кровь льется, растекаясь по полам. Бесчинствуют вожди трактирной стойки и пахнут водкой с луком пополам. Потом она спрятала черный от бесконечных копирок листок в фарворовый чайничик. Там, где деньги... Каждый плачет не о чем-то и не о ком-то. Каждый плачет о себе. О себе в чем-то и в ком-то. Когда Евтушенко начал читать "Бабий Яр" старушки заплакали снова. Я думаю они плакали о своих черных листочках, которые они переписывали по ночам. Когда были молодые. Как он. Тогда. А теперь он, как они... Читать стихи со сцены просто. Слушать их намного труднее. Если бы стихи Евтушенко давным-давно, сто лет назад, не были бы прочитаны мной молча, кадыком, молчащим горлом, я бы, наверное, встал и ушел... Не смотря на плачущих старушек и заснувшего ребенка. Евтушенко читал свои стихи так, как будто хотел доказать публике, что стихи читать вслух нельзя. А если и можно, то их нужно читать. Читать! Не пытаться играть, не пытаться полупеть, не пытаться литмонтажировать, но читать!, читать черт возьми! Я вначале подумал, что он "зощенкует". Помните, как читал Зощенко Игорь Ильинский? Фельетонно, нарочито-клубно, по-сельповски... Евтушенко тоже - громко, оглушительно, расставляя акценты совсем не там, где привык ты, поющий это когда-то под гитару: И ночь завертится, завертится и, как в воронку, втянет в грех, и моя молодость завесится со мною снегом ото всех. Ударения не там, паузы не те, интонации не твои. А его. Потому что, и стихи его. Он немножко клоун. И мне, ненавидящему цирк, снова захотелось пройти мимо старушек, сморкающихся в платочки... Уйти. Но... Во мне нет витальности. Поэтому, я и читаю стихи. Евтушенко вдруг завалил меня своей энергетикой, которая показавшись поначалу клубной агитбригадой, постепенно пригвоздила меня к креслу. И... Заворожила. На сцене был уже не Евгений Евтушенко. На сцене был мощнейший "stand-up"ист, лицедей высочайшего уровня, энергетический сноп с поэтическими строчками. Его перформанс включал песни и стихи, поэтический сейшн, когда его строчка стиха чередуется той же строчкой, но уже на иврите... Сомнительное, кстати, занятие - даже мне, неплохо говорящему на иврите и понимающего его на слух еще лучше, было не дано уловить музыку стиха Евтушенко в ивритском загортаньи. Что уж говорить о "старушках", которых в зале было большинство? Евтушенко выступал. Это было не чтение стихов, от которого я вначале впал в легкий шок, а именно выступление. Он плохо поет и плохо читает. Он плохо играет и невыносимо громко кричит. Но все это, вдруг, в какой-то момент вбрасывет тебя в его волну и ты начинаешь вместе с ним орать, петь и стучать ногами. Плохо петь, громко орать и неприлично стучать. Но - какая разница? Шоу. Классное шоу классного шоумена. Умеющего завести себя и вслед за собой - меня. Евтушенко перло. Понимаю, что в этой фразе мало поэзии и много эстрадного стэпа, но вчерашний Евтушенко именно таким и был - классным эстрадным стэпом, в бурных ритмах которого каждый мог при желании грустно уловить: Со мною вот что происходит: ко мне мой старый друг не ходит, а ходят в мелкой суете разнообразные не те. ... И это, кстати, хорошо, что все прошло по заранее запланированной программе. Потому, что никто не спрашивал его о Путине и Ольмерте, иранском атоме и российских пенсиях... А когда он вскользь сказал, что "прогресс во все мире не может быть без прогресса в каждом отдельно взятом государстве" и "в этом городе ( в каком? в Тель-Авиве, что ли?) обязан побывать каждый житель Земли", то я молча произнес ему спасибо за то, что когда-то он создал поэтическое убежище, куда я могу спрятаться от его же прозаичной банальности. И убежище это здесь: Сережка ольховая, легкая, будто пуховая. Но сдунешь ее - все окажется в мире не так. И, видимо, жизнь не такая уж вещь пустяковая, Когда в ней ничто не похоже на просто пустяк. Так что, я не жалею.... (88 Comments |Comment on this)
Sunday, November 18th, 2007
1:06 pm	Аннальная любовь Полузнакомый черт знает сколько лет назад уехал из Израиля в Канаду. Здесь ему было жарко и грязно. Гнустно и черно. Шумно, базарно, воровато, хитровато, наивно, опасно, лингвистически-чуждо, непрофессионально... Плохо ему было здесь. Это право любого человека - искать там, где хорошо. Ошибаться в поисках хорошего места - это уже не привилегия, а судьба. Когда он приехал в Торонто, он сказал, что вот только сейчас начал по-настоящему улыбаться. Сердцем. Душой. Хорошо ему стало. Он открыл свое маленькое дело и принялся, улыбаясь, жить. Прошло, как я уже сказал, черт знает сколько лет... Я его не видел и о нем ничего не слышал. А тут на днях случилось - и увидел, и услышал. Он по-прежнему живет улыбаясь. Он влюблен в Канаду. Торонто обожает. И он по-прежнему убежден, что здесь жарко и грязно. Гнустно и черно. Шумно, базарно, воровато, хитровато, наивно, опасно, лингвистически-чуждо, непрофессионально... После четвертой рюмки он сказал: - Да, вы живете в стране третьего мира. В жаркой и грязной. Гнустной и черной ... (Далее по тексту). Но только в Канаде, которую я люблю, я понял, что лучше Израиля в мире нет страны. И только в Канаде я понял, что лучший Израиль там... в Канаде. Или в Штатах... Или в Германии... Или в России. Если бы вас не было здесь, мы бы там давно бы сдохли от тоски. Израиль - самый лучший мир мирового Зазеркалья. Я не встречал ни одного человека, слышите, ни одного, кто бы, перебравшись из Израиля в Канаду позволил бы себе не любить эту вашу...эту нашу страну. И нет ни одного, кто бы не дал бы в морду тому, кто плюет в Израиль издалека. Я допил водку и сказал: - А вот, например... Кобзон сказал, что мы - американские плебеи. А Носик сказал, что мы - фашистское государство. А Арбатова сказала, что мы - задворки Крыма. А Тополь сказал, что... - Да врут они всё! От тоски это. И даже не от тоски, а от отсутствия сопричастности. Понимаешь? Только тот, кому больно, ищет рану. И источник боли. Налили еще по одной. - Израиль - табу для критики в галуте? - Для евреев - да! Так, во-всяком случае, думаю я. - Но почему русские в их "галуте" частенько плюют в Россию? - Это плохие русские. - А может быть это потому, что еврей живет в Израиле, даже не живя в нем? - Нет. Ты усложняешь. Метафизика здесь не причем. Это вопрос совести. - То есть, никто из канадских, американских, немецких, русских евреев не критикует Израиль? - Между собой - да. Извне - нет. Мы уехали. Или не приехали. Но мы не ссучились. - Наливай... Знаешь, я тебе не верю. И у меня есть несколько фамилий... - Я не о суках. Я о людях. - А вот, Герцен, например... Или тот же Ленин... - Так. Тебе больше не наливать. Подытоживаем. Еврей вне Израиля больше, чем еврей в Израиле, потому что никогда Израиль не предаст. Хотя бы вербально. Это, кстати, и объяснить очень просто. Вербальная любовь не требует усилий. Она не прикладная. И когда вы здесь перегрызетесь окончательно, останемся мы - те, которые живут в другом Израиле. Мы - ваш неприкосновенный запас. Ваши анналы. Канадцы, американцы,русские, немцы... Немцы? Ну, пусть будут немцы... Мне, пожалуй, тоже уже не наливать. ... Потом он уехал к себе в Торонто. А я вот сижу и думаю: а может и в самом деле, вякать можно только у себя дома. А вне дома на дом молиться? Хотя.. А как же Герцен? Или тот же Ленин? Эй, в галуте! С кем вы там, в спорах о нас? В анналах, я надеюсь? (126 Comments |Comment on this)
Friday, November 9th, 2007
8:56 am	ЭРРУНДА На все проблемы у нее был один ответ: "Эрррунда!". Говорила она, нет – кричала - свое "эррунда!" громко, хриплым низким голосом, в котором еще можно было вычленить латышский акцент. Анька ее уже говорила, скорее, по-московски, чем по-рижски. У нее и следа не осталось от мягкой латышской русскоязычной беспомощности, которая так пленит заезжих с востока туристов. Анька была прямой противоположностью своей бесшабашной и беспечной мамаши с ее неизменным " эррунда!". Я называл ее вежливо Гертруда Изольдовна, все время пытаясь уловить в этом полушекспировском коде следы генетического латышизма. Но Гертруда Изольдовна была, разумеется, латышка и причем не просто латышка, а знаменитая латышка! Из тех, кто тогда в середине 80-х годов прошлого века, се еще дожевывали свой удобный генеалогический фрукт. Она жила с Анькой в самом центре Риги, на улице Ленина, которого в 1917 году защищал ее папа – Анькин дед. Потом в 1945 году он был назначен первым советско-латышским председателем... Но, впрочем, долой подробности! Я познакомился с Анькой совершенно случайно – где-то в какой-то компании она подошла ко мне и попросила закурить. Я на таких девушек даже не обращал внимание – калибр Аньки был не моего обхвата. Но покурили мы классно. И поговорили. С тех пор, я стал у них бывать. Отца своего Анька не помнила, что, впрочем, нисколько ее не парило. Однажды, я спросил Гертруду Изольдовну, где, мол, следы Анькиного отца в их огромной, темной квартире. Ответом мне было, разумеется - "эррунда!". Анька долго и тяжело становилась журналисткой. Она училась в Рижском университете, бросала и уезжала куда-то на задворки Грузии... Возвращалась прокуренная, похудевшая, молчаливая... Мы встречались, она рассказывала о горах и баранах, кофе по-восточному, и ароматных травах. Она рассказывала мне все это, с трудом втискивая в кресло свою странную фигуру – большую, угловатую, неуклюжую. Анька была большая. С огромными руками, круглыми плечами, крупными ладонями. Ее пальцы были вечно поцарапаны Грузией, джинсы на коленках порваны верхними полками скорого поезда "Рига- Сочи".... Она редко приводила себя в порядок и ее внешний беспорядок давно уже стал порядком ее жизни. Анька привозила из гор черно-белые фотографии, на которых были куртки-штормовки с обязательными бородами и гитарами. И все время она мне пыталась рассказать об особенностях кахетинской лингвистики. Меня это мало интересовала, а Гертруда Изольдовна сказала, что все это чистая " эррунда"! Я любил у них бывать. Этот дом был для меня символом краха Прошлого, когда Ленин, Революция и Советская Власть расстворились в темных и пустых громадах полупустой квартиры с горьким кофе и безразличных сигаретах. Гертруда Изольдовна и Анька были тусклыми осколками Новейшей Истории, которую я изучал в 10 классе. После Грузии Анька снова возвращалась в свой Университет. А Гертруда Изольдовна продолжала скользить в провалах квартиры на Ленина. Мне тогда она, разумеется, казалась старухой, хотя старухе было немного за сорок. Ее одиночество понималось мною, как данность возраста и...немного невезения. Я тогда думал, что за сорок случается с теми, кому просто не повезло. ... Однажды Гертруда Изольдовна позвонила мне домой. Это было неслыхано – она ненавидела телефоны и я ни разу не видел ее, болтающей с телефонной трубкой. Говорила она как обычно хрипло и очень взволновано. - Миша, извините, что я вам звоню, но дело в том, что Аня почему-то не приехала домой и я не знаю, что делать и где ее искать. Она вам не звонила? - Нет.. В последние дни нет. Но она же приехала, Гертруда Изольдовна. Мы с ней разговаривали И встречались даже. Она же приехала две недели назад. - Ах, да я не об этом! Я не о ее вечной Грузии. Она уже три дня не ночует дома. Не возвращается. Я не знаю, где ее искать. Дело в том, что я... - Подождите, Гертруда Изольдовна. А она учится? - О господи, ну откуда я знаю! Она приехала, мы... Ну... Поговрили, в общем. Она... Теперь вот три дня не появляется. - Так надо позвонить в Универстите. Или сходить. - Вот я поэтому и звоню вам, Миша. Вы не смогли бы? - Я... Но я работаю по утрам... Но, если надо. А почему вы сами не можете, Гертруда Изольдовна? - А я не знаю номер ее группы. - Я, кстати, тоже не знаю. Но это не проблема ведь... Можно спросить в деканате. - А, "эррунда!". Как я пойду? Вы же знаете, какая у нас фамилия. Как я пойду искать свою дочь? Что они там подумают? Нет, Миша, все-таки я прошу вас. Ведь вам это не трудно. Это же сущая эррунда для вас. Ну сходите, может быть, в субботу, когда не работаете. - Сегодня у нас среда. Только среда, Гертруда Изольдовна. Вы что, готовы, ждать еще несколько дней? - А что мне делать? Я не могу звонить в деканат, а тем более явиться туда лично. - Ну почему же, Гертруда Изольдовна? - У меня совсем нет времени, Миша. Совсем. Те телефоны, что я нашла здесь на тумбочке... Я уже всем перезвонила. И Вие, и Андрису какому-то, и Лолите, и Юрису. - Юрису? Юриса я знал. Он жил в Задвинье, в облезлом совершенно пустом сарае, где воняло пеплом и горечью томатных консерв. Пару раз Анька затаскивала меня к нему на рюмку чая. Юрис был тоже их рухнувших латышей. Если дед Аньки был первым советско-латышским Председателем там чего-то, то отец Юриса работал в "чем-то" тоже каким-то там председателем. Юрис принципиально жил отдельно в своей провонявшей халупе, тоже, кстати, учился на журналиста и к своим двадцатипяти годам представлял собой длинный спившийся объект с сально блестящими волосами, вытянутым лицом, на котором всегда присутствовало выражение "чего изволите-с?". Он редко брил свою северную жиденькую колючесть и никогда не заливал свое вчерашнее амбрэ туалетной водой "Мушкетер". Юриса я знал. Я поехал к нему в тот же вечер, пообещав Гертруде, что если найду Аньку, то обязательно ее привезу. Юрис долго не открывал. Я жал проваливающийся звонок, чувствую, что сальный парень дома. Наконец, он открыл. И не узнал меня. Он начал по-латышски. - Юрис, это я. Ты что, меня не помнишь? Он разлепил узкие щелки глаз. - А, это ты? Привет. Что? Он не давал мне войти. - Анька у тебя? - Какая Анька? Я назвал ее фамилию. - А что? - Ее ищет мама. Неожиданно он сказал: - Проходи. Она у меня. И знаешь...Забери ее отсюда. Анька валялась на грязном одеяле скрипучей тахты. Она спала. - Она спит? – спросил я Юриса. Он не ответил. Я обернулся. Его уже не было рядом. Я прошел в еще более загаженную кухню. Юрис сидел на табуретке спиной ко мне. - Она спит? – снова спросил я его. Юрис резко развернулся ко мне лицом. Прошло уже столько лет, но до сих пор эта картина в моих зрачках. Тощий Юрис. Сухая жилистая рука. Белая в пятнах кожа. И болтающийся в вене шприц. Грязный, пожелтевший, стеклянная колба в цветных разводах... Я знал. Но видел в первый раз. - Тебе не больно? – а что я мог еще спросить. Но Юрис уже косил.... Я тащил огромную Аньку до такси, сумев все-таки как-то ее растолкать. Она шла, спотыкаясь об идеально-ровный асфальт, втянув голову в мощные круглые плечи. Глаза ее были закрыты, ноги ватно-неуправляемы. Но у нее был повадырь. Я. Такси остановилась на улице Ленина. Я отвел Аньку домой.... Через неделю она мне позвонила и попросила встретиться. Я глупо спросил: "Где? У Юриса?" - Не надо, Миша. Не надо... Давай встретимся в старушке. У русской драмы. Это означало – в Старой Риге у Театра Русской Драмы. - Она не говорила мне ничего. Понимаешь, ничего! – Анька курила одну сигарету за другой.... – Он какой-то партийный работник. Толстый и гадкий. Они, оказываются, живут уже несколько лет. А теперь она захотела замуж. - Но Ань... Это же ее жизнь... Ты чего, а? - Она ведь мать мне, нет? Я уезжала в Грузию, а он несколько лет трахал ее на моей кровати? И она ничего не говорила мне. А я думала... Анька лихорадочно говорила, крутя в пальцах обмылок окурка.- Я думала, что ей это не нужно... Как и мне, в принципе. Когда я его увидела... Короче, я ушла к Юрису. Давно уже. Почти полгода назад. Это ее не волновало. Она даже не знала, что со мной – учусь ли я, здесь ли я, в Риге ли, в Грузии... - Как к Юрису? Да ты что? Да нет же – что ты выдумаешь, я же был у вас, ты всегда была у себя дома, на Ленина. - Но ты же всегда приходил, после того, как тебе звонила я. Понимаешь? Вспомни – ты же никогда не звонил первым! Это я тебя звала, когда становилось тоскливо до рвоты! И ты приходил. Естественно, на улицу Ленина. Куда приходила и я. От Юриса. К маме. И мы играли. А она говорила тебе, что все "эррунда!". А ты смеялся. И млел от ее "панкукес"(пирожков – латышский). А я хотела выть. Собакой. - Но почему ты мне ничего не сказала? - А зачем? Ты сам живешь на птичьих правах. А у Юриса квартира. - Видел. Ань... Ты... Вставляешь? Анька опустила глаза, затянулась сигаретой и просто мне ответила: - Да. Полгода уже. А гружусь дольше. В Грузии еще. - А как же ты будешь?.. Ну жить там... Ань, кидай ты этого Юриса. Ты ж посмотри на него - скользкий член... Как из болота. - Знаешь.... Она меня полгода почти не искала. А перед свадьбой... - Свадьбой? - А как же! Они решили устроить свадьбу. В Юрмале. В "Лидо". Пригласили всех своих...По-моему, даже кого-то из Москвы... А тут я пропала. Она же хотела меня показать. Предъявить. Вот, мол – внучка того... Первого... А меня нет. Искать она не хотела – свадьба, хлопоты, платье... Тебе позвонила. Ты как-то сразу на Юриса вышел. Привез меня. - А что она?.. Когда тебя увидела. Ну такую? - Удолбанную, что ли? А ничего! Сказала: "эррунда!" и все. Пошла кофе пить. - Ань, а как ты жить-то будешь? - Не знаю. С Юрисом, наверное. На Ленина я не вернусь. - Но ты же... Завалишься! Кони двинешь! Сдохнешь! Ань, да ты что?! Я кричал на все кафе. - Я не хочу, ты слышишь Анька! Я не хочу. Он слизкий, гадкий гандон. Он... - Мы давно уже. Посмотри на меня. Или у него под кайфом или где-нибудь в жопе, в Грузии. Кому я еще нужна? Маме? Так ей все "эррунда"! Тебе? Так "калибр не твой". Я позвонил Гертруде Изольдовне и сказал, что Аньке плохо. Я путался в словах, с трудом выстраивал разговор. - Ей плохо, Гертруда Изольдовна. Она осталась одна. Мы с ней редко сейчас встречаемся. Она прекрасно пишет и может стать известной журналисткой. Не бросайте ее. Попробуйте, не бросать ее. Я ее не брошу, но и быть с ней не могу. Вы понимаете, о чем я? Она – грустный человек. Знаете, в мире есть грустные люди, над которыми смеются все остальные. Анька такая. Если их не обнять, они умирают. Вы меня понимаете, Гертруда Изольдовна? Вы меня слышите? Ее обнять надо! Поймите вы это, наконец! Вы хотите что-то мне сказать? - Ах, Миша! Я сейчас глажу свое платье и мы уходим с Эдвардом в театр. Остальное, такая эррунда! .... Недавно, я вспомнил об Аньке и зачем-то вбросил ее фамилию в Гугль. Он мне выдал около 100 000 ссылок. Я вспомнил об ее дедушке и добавали к знаменитой фамилии имя Анна. Она жива! Она жива, моя старая знакомая! Она работает журналистом в одной из рижских газет и ссылка, на которую я вышел, была, вы не поверите, о Грузии! Анька... Большая, неуклюжая Анька. С грузной фигурой. Нелепая. Тяжелая. Нескладная. Слоновая. Я был так счастлив узнать, что ты жива. Это главное! Ты жива – и это главное! Остальное, и в самом деле, эррунда! Фамилию Юриса я не стал вбрасывать в Гугль. (68 Comments |Comment on this)
Friday, November 2nd, 2007
11:38 am	Адирф Когда я написал Фриду я не знал, что она вызовет 1703 комментария. Я просто хотел вспомнить о девочке, которую предал мальчик. И помнит об этом всю жизнь. Но жизнь - штука непредсказуемая, с каким-то совершенно непонятным количеством скрытых карманов, ложных лагун, оборотных тупиков. Две недели назад Фрида вернулась к мальчику. Мальчиком был я. Мальчик... Ха... Как-же... Дядька! Уже даже не "молодой человек"... Максимум - "мужчина"... А по сути - все тот же "трагический тупица", не научившийся вычитать алгебру из гармонии. Алгеброй была загруженная работа - спокойная и привычная. Немного нудная. Скромно оплачиваемая. Не чемпионская. Но была! Гармонией были 12 страниц комментариев на Фриду. Разные, надо сказать, комментарии. Большинство, правда, вменяемые. Но многие и правдивые: "ты грязный жид - такого никогда не было!", "ты - слабая мокрая свинья: как можно было не бить морды злобным волчатам в пионерских галстуках?", "ты- предал свое еврейство", "ты - плюнул в свое пионерское прошлое"... Много чего там было. Как-то не научился я не отвечать. Отвечал. Каюсь! Отвечал. Гармония подавила алгебру. Рано утром в воскресенье мой начальник закрыл за мной дверь своего кабинета. Я понял. - Значит так... Я просто хотел понять... Почему все стало происходить медленно... Почему так много чертежей в ячейке "Start" и так мало в ячейке "Finish"... Ты извини меня, но я был вынужден... Я знаю, что это, может быть... Но я имею на это право - ведь так? Я пока молчал. - В четверг вечером, после работы, я вошел в твой компьютер. В твой рабочий компьютер. Понимаешь - рабочий! Я зашел в твою папку History. Я, конечно, не читаю по-русски, но я знаю, что такое LIVEJOURNAL. Я все понял. Я все видел. Я видел даты и время написания постов. Я видел размеры комментариев и их количество. Я был потрясен. Сказать, что я был потрясен - это ничего не сказать. В тот же вечер я позвонил начальнику отдела. Я сказал ему, что я тебя увольняю. Я пока молчал. Молчал, потому что он был прав. Прав, черт возьми, на все 100 процентов! Я проколол свой пузырь, в котором сидел 10 лет. Сам. Своими руками. Воздух со свистом стал выходить наружу. Я молчал. - Что ты молчишь? - Я... Мне нечего сказать. Если ты все решил, что же я могу еще сказать?.. Ты прав. Я виноват. Ты сказал Ави (начальнику отдела). Все уже решено. Что я могу сказать? Что больше не буду? Да - больше не буду. Что нарушил правила игры? Да - нарушил правила игры. Что работа пострадала? Да - пострадала! Но... Поздно оправдываться. Ведь да? Поздно оправдываться? Теперь замолчал начальник. Он - хороший парень. Из очень известной в русском Израиле семьи. Талантливейший инженер. Конструктор от Бога. Перфекционист. Бездонный работяга. В 5 лет его привезли в страну и это, пожалуй, его единственнный недостаток. Он твердо усвоил, что трон находится всегда на вершине. А чтобы туда забраться, надо повернуться спиной к своему прошлому. Ну да кому она нужна - эта гармония! Зарплату платят за алгебру и я... Ну говорил уже - прокололся! Этот разговор произошел в марте. Меня не уволили. Я изменился. И "Finish" с тех пор окончательно задавил "Start" А в середине октября меня вызвал уже Ави. И... Уволил. По инициативе моего начальника. Оказывается, он не забыл. И все это время искал. Я даже немного загордился - мне искали замену почти полгода! Мартовская Фрида вернулась ко мне. Вместе с той девочкой, которой я подарил когда-то сухие ветки для костра. Она мне отомстила. Я ни на секунду не обижен. Ни на ту Фриду, ни на этого начальника. В жизни, я знаю, ГАРМОНальными припарками лечат все-таки алгебру. А не наоборот. По-другому быть и не могло. Каждое наше предательство в жизни когда-нибудь обязательно предаст и нас. Как меня. В марте. Каждая наша подлость - пусть и по-детски неосознанная - подло к нам вернется. А на начальника я и на самом деле не в обиде. Он был прав. Это только я самонадеяно решил, что созерцание важнее действия. Фрида меня подкосила. Может быть теперь Адирф поможет мне? Правда ведь круглая... (158 Comments |Comment on this)
Sunday, October 14th, 2007
5:48 pm	Без заглавия Ну вот, собственно, и всё... Сегодня мне объявили, что я уволен. Практически, это означает для меня .... всё! ...Блин, плохо-то как.... (278 Comments |Comment on this)
Thursday, October 11th, 2007
2:01 pm	Шломи в крапинку Женщина ушла в отпуск по случаю рождения сына. К слову, здесь в Израиле беременные женщины работают практически до упора, порой их забирают в больницу прямиком от служебных столов. После рождения - отпуск 3 месяца и ... вперед на рабочие завалы! И ничего - рожают, и еще как! Так вот, женщина ушла в отпуск по случаю рождения ребенка. Живем мы с ней в одном городке и она, однажды встретившись со мной, рассказала... Но вначале, расскажу совсем немного я. Его зовут Шломи. Он - страшный. Он очень страшный. Он - как то чудовище из "Аленького цветочка", который вогнал в обморок героиню Аксакова. Он некрасив своим здоровьем - знаете, когда у человека, вроде, все нормально, он адекватен, когнитивен, движем, но при этом, уродливо сложен, непропорционально сшит, неуклюж... Так ему досталось. Не выбирал. Но самое отталкивающее у него - это его самое главное. Лицо. Оно усеяно огромным количеством бело-кремовых пятен: круглых, продолговатых, уродливых. Белесые кляксы... Манный дождь, заляпавший угреватую, безобразную, толстую, слоновью кожу. Пятна везде - "на" и "в" ушах, на носу, веках... Они сбегают на руки и взбегают на кожу голову. Волосы их пытаются стыдливо спрятать, но от этого они выделяются еще сильнее. Шломи неповоротлив и косолап. Говорит он глухо, вытягивая вперед губы, становясь похожим на тапира. По-моему, он умен. Я с ним не сталкиваюсь по работе, но по-моему, он умен. Это, знаете ли, скрыть трудно. Но пятна... Шломи в крапинку, зову я его про себя. Только это уже и не крапинка. Это - брызги горя. Витилиго? Псориаз? Еще там что-то из 2000 кожных прелестей? Не знаю... Шломи временный у нас. Он замещает ту самую женщину, с которой я начал. Так вот она и рассказала. ... Ее замену искали долго и неудачно. Ее приглашали на встречу с каждым из претендентов. Кадровая начальница отвергала одного за другим. Наконец, список соискателей сузился до двух. Шломи и еще одна девушка. "Девушка была хорошенькая. Бойкая. С опытом работы. Но у нее было двое детей, засиживаться на работе ей явно не хотелось, да еще и на временной... Она так и сказала: я не рвусь. Подойду - хорошо. Нет - не удавлюсь. Шломи подходил по всем показателям. И английский, и опыт работы, и знакомые, и желание пахать хоть по ночам. Их пригласили на собеседование к манкалю (директору - иврит) фирмы. Потом он вызывал меня", - рассказывала мне моя коллега, катая одной ногой коляску с ребенком. "Ну, и что ты думаешь о них?" - спросил он меня. "Да оба, вроде, хороши. И способные, и опыт работы, и рекомендации. Но я... Я все-таки предпочла бы Шломи, девушка ведь не готова сидеть тут до ночи..." "Шломи? Шломи???!!!" - вдруг буквально взорвался директор. "Да как ты можешь? Да как вы вообще с кадровицей могли? Да как же он будет у нас? У нас же гости...У нас же заказчики... Он же страшный! Он же всех распугает, разгонит, отвадит. Он противен, мерзок. Пока я здесь, его здесь не будет! На него нельзя даже глаз поднять. Я говорил с ним, уткнувшись в стол...." "Знаешь, - говорила она мне, - я сама сидела, уткнувшись глазами в стол. Шломи, конечно, некрасив. Но он умен, скромен...Скромен, именно потому, что некрасив и знает об этом. Я сказала манкалю (директору - иврит), что это его право выбирать того, кого он хочет... Мне было стыдно" "Но выбрали ведь все-таки Шломи? Наш директор передумал?" "Нет. Передумала вторая девушка.Позвонила и сказала, что не придет. Тогда позвонили и сказали Шломи, чтобы приходил. И он пришел". Через несколько недель у моей землячки заканчивается отпуск. Шломи уволят. А мне, после того разговора, все время кажется, что у нашего директора на морде появились пятна. И совсем даже не белёсые. (55 Comments |Comment on this)
Wednesday, September 19th, 2007
11:42 am	Огонь, вода и водопроводные трубы. В 3.20 строго по железнодорожному расписанию через пограничный мост Бреста в сторону Германии прошел советский поезд, полный зерна. В 3.30 ночи 22 июня 1941 года немецкие самолеты сбросили первые бомбы на Гродно, Каунас, Львов... Я не думаю, что 23 июня советское зерно по-прежнему поставлялась врагу. Сегодня, лично для меня совершенно внезапно, израильское правительство заговорило об эмбарго на поставки водопроводных труб в Газу. Из водопроводных труб трудолюбивые палестинские токари вытачивают ракеты, которыми убивают детей в Сдероте и на ближайших военных базах. Моторы их станков запитаны на электростанцию в Ашкелоне, которую они мечтают взорвать. Усталые от трудовых успехов, они выпивают стакан воды, поступившей из израильского водопровода. Только евреи могли породить человека, сказавшего что-то о "второй щеке". Только у мусульман до сих пор записано в производственных книгах : "убей еврея!" Иисус во-истину воскрес. Мы забыли об этом сообщить несчастным детям из Сдерота. (41 Comments |Comment on this)
Friday, September 7th, 2007
12:53 pm	Странный вчерашний день Он не сумашедший, а просто больной. У него отпавшая вниз челюсть, его руки похожи на штопор для вина, они висят на плечах жуткими скрюченными вожжами. У него вывернутые коленки и он ходит как, если бы будучи здоровым хотел бы пройти через поле, полное дерьма, не измазавшись в нем – бочком, качаясь, проваливаясь в грязную жижу. У него прекрасная стрижка, всегда блестящие от крема волосы... Он аккуратно и свеже одет. Кто-то его одевает и отправляет в путь. Я его встречаю в те редкие дни, когда добираюсь на службу автобусом. Он работает. Я случайно заметил его в огромном супере, напротив которого я рисую свои ракеты. Он расскладывает товары и шампунь с лосьеном для рта почему-то не вываливаются из его уродливых пальцев. Он меня, наверняка, не запомнил. Его рот всегда раскрыт.... Уже несколько месяцев я вижу, что он приходит на остановку раньше и ждет автобус в стороне, в другом павильончике, метрах в 50... Я присмотрелся. Он сидит там с девушкой. И они держатся за руки. И его уродливая рука почему-то не вываливается из ее уродливой ладони. Она тоже инвалид, но ее автобус отправляется в сторону Тель-Авива. Видимо, чуть раньше нашего, идущего в Раанану. Они сидят, держась за руки и дальше пошли бы обычные для меня сопли и слезы, если бы я захотел рассказывать все то, что иногда специально наблюдаю. ...В Израиле армия часто ночует дома. И каждое утро к остановкам съезжаются сотни молодых солдат и солдаток, ждущих свои автобусы, которые доставят их поближе к военным базам. Утренние солдаты в цветах хаки – сонные, детские лица, темные очки, высокие ботинки, сигареты, грязные сумки и рюкзаки, разбросанные вокруг заплеванной остановки. Объятия... "Привет, братишка... Как дела? Как идет? Где ты? Какой курс? Счастливо тебе... Увидимся...." Дети с автоматами в руках: краткий трехлетний промежуток между израильской подростковой разболтанностью и левантийской агресивной ленностью – лучшее время в жизни, когда из нового израильтянина вдруг выклевывается чудо старого еврейского ребенка, открытого к какой-то невысказанной, танахической любви к Вселенной и открытого для любви Вселенной его самого. Жаркое солнце с самого утра... Сентябрь. Закончились каникулы и отпуска, автобусы безнадежно опаздывают. Детей с винтовками часто к остановкам привозят родители. Семейные автомобили останавливаются неподалеку, оттуда выходят сыновья и уходят к автобусам. Утренний ежедневный призыв. Вчера мой автобус тоже опоздал. Я терпеливо курил, он нетерпеливо шатался на своих ватных ногах. Его подруга уехала на 501 – в Тель-Авив. Нашей "двойки" все еще не было. У него был раскрыт рот и с него капала слюна. Во всем остальном он был нормален, хотя и с откровенно-поврежденным мозгом. Я давно решил, что ему лет 18... Может быть, двадцать. Не больше. Место нашего автобуса заняла белая "Мазда". За рулем сидела пожилая женщина, справа от нее мальчик в военной форме. Обычное для Израиля дело – мама привезла ребенка на войну. Но в этот раз, в салоне "Мазды" был еще один пасажир. Маленькая собачка. Ну как там они называются? Карликовые пинчеры? Или как-то там еще... Ну из тех, что вечно лают и также вечно дрожат... Ну из тех, у кого влажные глаза, как две бусинки и хвост неприлично задран. Она носилась по закрытому салону и если бы я точно знал, что собаки не могут бегать по потолку, я был сказал, что она бегала и по нему. От женщины к солдату. От солдата к женщине.... На голову....На колени....Облизать губы старушки... Теперь к солдату... Потолок...Заднее сидение...Переднее... Машина остановилась рядом с его ватными ногами. Он, чуть пошатнувшись, отошел в сторону, потом замер, как умеют замирать инвалиды и стал смотреть. Я подошел поближе. Его глаза сопровождали каждое движение в машине. Вот солдат взял собаку на руки. Вот он целует ее, вот она его облизывает... Волосы, нос, губы... Солдат отпускает ее и она в ту же секунду, пробежав по потолку, бросается к женщине. Снова к солдату. Он снова ее целует, прижимает к лицу, касается щекой ее спинки... У него движутся только глаза. Я давно докурил, а автобуса все нет. Солдат, наконец, осторожно открывает дверь, мама крепко сжимает скулящую собаку, дверь захлопывается. Высокий парень в военной форме. Ботинки. Причесан и пострижен. Темные очки. Он открывает заднюю дверь, берет автомат, вешает его на плечо, на другое забрасывает лоснящуюся от стертой краски сумку, хлопает дверью и осторожно обходит застывшие руки и онемевшие ноги. Всё? Нет, что-то не доделано. Что-то не доисполнено. Что-то не доигранно. И солдат, и зрители, и он, стоящий рядом, чувствуют какой-то недостаток, какой-то недофинал, где-то запала какая-то клавиша и последний аккорд не прогремел. А! Ну да – вот оно! Солдат подходит к окну водителя, женщина открывает окно, плавно скользящее вниз. Сын наклоняется почти до самого руля, просовывает голову в машину и целует маму. Собака с визгом бросается к ним, но мама отправляет ее на потолок. Они поцеловали друг друга и все стало на свои места. Мальчик побежал на свой автобус. "Мазда" отъехала не сразу – они всегда отъезжают не сразу: смотрят вслед. Когда подъехала моя "двойка" он все еще стоял замертво. Солдаты, рядом с ним, обнимались, целовались, смеялись, кричали. Он смотрел на то место, откуда только что вышел его ровесник с автоматом и ушел. Я уже знал и видел: его мозг только не правильно отдает механические команды, во всем остальном он чувствует и живет вровень с другими. "Ну, ты заходишь?" – водитель знал уже не только его, а и всех нас. "Давай, давай, я и так опаздываю. Пробки..." Он тяпкой зашел в автобус и поехал расставлять свои шампуни. Легкая работа. Короткий день. Инвалид... Надо жить. В окно я увидел, что и солдат дождался своего номера. Зашел. Поехал. В два часа дня парень, который сидит рядом со мной, вдруг сказал мне: "Странный какой-то сегодня день.... Ты только никому, ладно? Я уже получил второй звонок... Из армии... Что-то случилось.... Приказывают в ближайшие 6 часов быть постоянно на связи и никуда не отлучаться... Сказали, что могут вызвать каждую минуту" "Газа?" – спросил я его. "Да вряд ли... Ты же знаешь, я к Северу приписан". (95 Comments |Comment on this)
Monday, August 20th, 2007
9:59 am	Умирает дядька Умирает дядька... Не просто дядька... С улицы. А мой дядька. Родной. Мамин брат. Через две недели восемьдесят шесть лет. И метастазы в печени. Нам объяснили, что в печени нет нервных окончаний и ему не больно. Ему не больно. Он упал, разбился... Потом встал и сказал, что "вот, дожить бы до девяносто а там уже... все равно..." Вчера дядька сказал, что хочет дожить до своего дня рождения. Следующего. Еще две недели. Он смешной был, мой дядька - никогда не болел, что-то всегда много говорил, доказывал, спорил.... Логики никакой, никакой здравой мысли - просто суета, жажда жизни, суетливое поглощение ее. В войну его послали высылать чеченцев. Он не рассказывал. После войны работал контролером ОГПУ. Не рассказвал. Я даже и не знаю, что это такое. Просто запомнил с детства - ОГПУ. Потом работал коммунистом. На День Победы никогда не надевал ордена - я не знаю почему, он про Чечню ничего не рассказывал. Даже после Приставкина ничего... Уехал в Израиль лет за 5 до меня. А когда приехал я, повел меня с женой в огромный супер делать покупки. Когда вышли, вдруг вытащил из своего кармана головку чеснока. "Украл???!!!" - оглушенно ахнул я. "Не обеднеют хапуги!"- ответил дядька-коммунист. Он учил иврит и сказал учительнице, что предлоги он не намерен писать слитно! Дядька был странен настолько же, насколько был странен и странный для него иврит. В каком еще языке, скажите мне, предлоги пишутся слитно со словами их сопровождающими? Дядька не стал терпеть этот лингвистический нонсенс - он стал писать предлоги отдельно, ясно разделив для себя зерна от плевел. Правда, ему это не помогло - язык от так и не выучил. Что совершенно не мешало ему, кстати, активно общаться с чиновниками банка на смеси осколков иврита, идиша и русского. Его никто не понимал, но результат всегда оказывался в его пользу. Умирает дядька. Не может ходить. Только, когда умирает старик начинаешь понимать, что ничего...Ничего, понимаете? Ни-че-го! Ничего нет. Ни смысла, ни любви, ни злости, ни беды, ни счастья... Есть простой алгоритм, который однажды вставляет в квадратные скобки и тебя. Быстро и жестко. Дядька не верил в алгоритм. Никогда не верил. Может быть, только тогда, в Чечне... Но он не рассказывал. А вот, мой дед, отец дядьки... верил. Когда он умирал 9 мая 1985 года в 92 года, он успел все-таки сказать дядьке: "Быстро... Все, как вчера было... Быстро..." Дядька вызвал скорую, но на том конце провода сказали "Девяносто два? А что ж вы хотите?" Тогда дядька сказал: "Сегодня 9 Мая. И я хочу..." "Скорая" приехала, но это уже не имело никакого смысла. Умирает дядька.... И хочет дожить до своего дня рождения. Через 2 недели. Я был стеснительным племянником. И внуком. Всегда на "вы"... Всегда "извините". И с бабушками, и с дедушками... Когда умрет дядька я уже не буду ничьим племянником. Я уже давно ничей внучек. И я уже только наполовину чей-то сынок. Мне освобождают путь. Подчищают платформы. Загружают уголь в топки. Умирает дядька. 86 лет. Через 2 недели. И ведь не скажешь же...подожди, потерпи, все еще будет...вот, поспи, а утром снова будет...жизнь...и счастье... Все пройдет, сынок! Поспи, внучек... Все еще впереди! И снова будут бессмыслица и предлоги слитно, смесь идиша и иврита, Чечня 1944 года, чеснок в кармане, две дочки, два внука, два правнука.... И снова - комсомольский значок в петлице, голод 1933 года, смерть Сталина... Умирает дядька... Все позади. Кто сказал, что в восемьдесят шесть уже можно? Бред! Не можно никогда! Нельзя! Нельзя умирать! Человек не должен умирать! Он должен уходить, но не умирать... А если он уходит, то почему тогда есть смерть? И я вспомнил, как мне показали папу. Я стоял на кладбище, было 40 градусов зноя, раввин разрезал верх савана и спросил меня: "Узнаёшь?..." Если бы не дядька, который оказался рядом... А теперь умирает дядька. Может быть, мой дед, его отец, спросит дядьку : "Ну что, как вчера все было?" Я не знаю. Зачем? (47 Comments |Comment on this)