(no subject)

Почему, вслед за всеми, я не могу назвать роман Дэниэла Киза "Цветы для Элджернона" великим?
Потому что я живу во времена, когда величие 50-х-60-х годов прошлого века уже прошло испытание временем.
Тогда открытия психиаторов обещали человечеству новые времена, тогда стали популярными и практичски перевернули сознание Кен Кизи, Чарльз Буковски, Энтони Берджесс, Ирвин Ялом, Том Фульф. И да, конечно же, Дэниэл Киз с его мышонком Элджерноном и умственно-отсталом Чарли Гордоном, которых при помощи специально-разработанной операции на головном мозге вытаскивают из пучин безумия к высотам IQ и гениальности.
Чарли, работавший до этого уборщиком в пекарне, и имевший друзей и семью, после операции понимает, что многочисленные друзья ценили в нем лишь его безумие и безответность, издевались над ним, подвергая ежедневным унижениям и издевательствам. Мать предала его и только отец, выбивший из ее рук нож, позволил Чарли остаться в живых.
Превратившись в гения, Чарли пробует жить и любить. То, что обычно не удается никому, разумеется, не удается и идиоту, ставшему гением. Он пытается разобраться в себе- "прошлом". Посещает специальные, закрытые для всего мира заведения, где содержат и пытаются адаптировать к жизни люди с серьезными мозговыми травмами. Два вывода которые делает постидиот Чарли гениальны. Первый: умственно-отсталые люди, кретины и идиоты – личности! Они обладают правом на такое же социально-физическое пространство, как и те кто живет обычной жизнью и диагноз для которых еще не вынесен.
Второй вывод Гордона Чарли удручающе правдив – тем выше твой интеллектуальный барьер, тем стремительнее и катастрофичнее будет твое падение вниз. Твой коллапс. Твое психическое фиаско.
Роман Киза безжалостен. Автор не спасает героя, хотя, наверное, для эмоционального состояния читателя это было бы полезнее. Поверьте, я читал многочисленные отклики, большинство из них были мокрыми от слез.
Почему, почему я остался сухим?
Потому что, я заплакал, если бы финал оказался счастливым.
Мне не нужно доказывать, что люди не стандартные (и в психическом отношении тоже) – личности. Хотя, я и не вкладываю в понятие "личность" то, что имеет в виду Киз. В отличие от него, я не думаю, что человек, имеющий врожденные или приобретенные поломки мозга, нуждается в личностном пространстве, закрытом для посторонних, в котором, например, нуждаюсь я. И - внимание! - я нуждаюсь в замкнутом мире, потому что хочу остаться неуязвимым, недоступным, закрытым для других. Хочу не быть обобщенным, Отдельным. Не общим. Для многих моя нормальность отсвечивает безумием. Для меня это – тождество! Еще раз: для меня личность - это внутри. Для Киза и современного западного общества личность – это вовне. Социум не признает за тобой право быть личностью, пока публично не объявит о этом. Не мое!
Киз в те годы только нащупывал тропинки в обществе, по которым собирался направить людей знакомиться с героем своего романа. По этим тропинкам прошли потом Кен Кизи и Буковски, Берджесс и Яалом и сегодня эти дорожки уже пройдены. Общество признало невозможным насильственное лечение многих форм психиатричскихих отличий, отменены лоботомия и изменены многие диагнозы. Шизофрения перестала быть сташилкой, аутисты служат в армии.... Скорее всего, непознаваемость мозга и есть ответ на все его причуды. Лечить психику означает ломать мозг. Губить личнсть. Если, конечно, личность определяется целостностью мозга, а не мнением толпы.
И все же, почему роман не великий? Потому что, написан не богато. Не вглубь. Потому что, выводы делаю не я – читатель, а рассказчик – автор. Потому что, развязку угадываешь в завязке. Потому что, сюжета нет, потому что...
А, ладно, скажу! Потому что, сегодня уже знаешь, что признать за каждым членом общества право считаться "личнстью" еще не означает способность найти в себе личностную силу быть адекватным по отношению ко всем. К кажому. К близкому. И к не похожему.
И еще. Теперь, наверное, самое пронзительное: я не уверен, что это всегда надо.
Нас долго учили, что все равны. Забыв научить, что и мы равны всем. Это не тождество, о которм я говорил пару строчек выше. Это нерешаемая формула со всеми неизвестными. И "личность" в этой формуле не правильный ответ на последней странице задачника.
Не верите? Попробуйте найти "личность" в своем соседе, который не может успокоить собственную собаку до 4 часов утра. Может ему пора в те заведения, о которых говорит Киз? Или он "личность"?

Не прощаюсь

Если вы не читали последнего Фандорина, то и не надо. Пусть для вас он останется покойником из "Черного города", чем разочарованием из "Не прощаюсь". Слышали, наверное? Акунин, подобно Конан-Дойлу, оживил своего кормильца, правда, в отличие от второго, все-таки позволив ему попокойничать несколько лихихЗ лет....пока автор, скорее всего, был финансово-неудачно занят другими проектами.
Увы... Былых возлюбленных на свете нет... Есть дубликаты...
Если бы я не знал, что читаю автора "Коронации" и "Статского советника", то отложил бы книгу в сторону, не оставив для себя ничего от некоего Чхартишвили. Но это все-таки был Акунин и я дошел с ним до конца...
Итак, о дубликатах. Фандорину за 60. Молодой Советской России – два. Оба персонажа романа – схематичны, условны и скучны. Исчезла авантюрная ирония, спасавшая не всегда логичные сюжеты прежнего Акунина. Исчезла динамика и ритм не всегда ловкого Фандорина. Исчезли исторические сумерки прежних историй, в которых можно было скрыть некоторые прежние нелепости... Взамен явилась суровая историческая правдивость, которая погубила персоналии. Знаете,
Борис Акунин слишком глубоко погружен в размышления о сегодняшней России, чтобы позволить себе говорить об России исторически былой. И не потому, что получается плохо. Просто получается не о том. Чувствуется, что автор не с Фандориным. Что ему не до него. Что он не с ним. А с кем? - спросил себя я. Вы-таки будете смеяться. Ага. С ним. С тем, кого не называют. С Путиным.
Во всем, что есть в "Не прощаюсь" сидит малый бес. В каждом образе и каждой картине – "что деалать", "кто виноват" и "почему?". Фандорин мечется по разоренной и погубленной стране – Москва, Харьков, степи Украины, север России, Крым... Казалось бы – ну...давай...придумай...обостри...заворожи...продли... загадай. Не-а. Все одно и тоже - "Бумбараш", "Адъютант его превосходительства", "Неуловимые мстители".
Акунин рассеян и не аккуратен. Он не может сосредоточится на романе, его гложат мысли и сомнения не о нем, а о своем главном и реальном герое. Герое-рабойнике. Герое-президенте. Он вливает в сюжет фандоринские размышлизмы, которые горько звучат для 1919 года, но мешают Акунину быть хорошим романистом в 2019.
"Сначала вернулись домой. Посмотреть, что с Москвой. И я увидел, что там, в моем родном городе, стало совсем нельзя жить. Не оттого, что красный террор, а оттого что никто ему не противостоит. Люди просто живут и ждут, чем всё закончится. Служат за паек, ходят в синематограф, шепчутся о п-политике, играют в карты… Знаете, у меня нет претензий к плохим людям. С ними ясно: они на стороне Зла. Но мне тяжело смотреть на хороших людей, которые неумны или слабы. За свою долгую жизнь я пришел к выводу, что Злу больше везет со своими сторонниками, чем Добру. И дезертиры из армии Добра гораздо многочисленнее. Это понятно даже и с физической точки зрения. Падение дается легче, чем подъем, подчинение легче, чем сопротивление. Я уехал из-за всеобщего бессилия."
Вот оно! Вот он секрет бессильного Акунина-Фандорина! . Сила сегодняшней власти в России и слабость "хороших людей". Тут уж не до пера и литературной усидчивости.
Я разочарован "Не прощаюсь". И хотя уверен, что Акунин, что бы не придумав о судьбе своего главного героя, еще, долго с ним не распрощается, но оживет он, все же, только после смерти. Не своей, разумеется. Акунин должен успокоиться.

Двухкопеечная философия

  

Паскаль Мерсье

Ночной поезд до Лиссабона

Преподаватель мертвых языков (одни из которых, почему-то, древнееврейский – иврит, что ли? לא יתכן!) бернской гимназии спасает от самоубийства женщину, пытавшуюся свести счеты с жизнью на одном из мостов столицы Швейцарии. Спасенная оказывается португалкой - странной дамой, запомнившейся не столько попыткой покончить с собой, а оригинальны способом отблагодарить спасителя: она пишет ему на лбу губной помадой номер телефона. 

Замечательное начало, не правда ли? Увы, не получившее развития. 

Раймунд Грегориус, именно так зовут учителя, очарованный незнакомкой, заочно влюбляется и в Португалию. Он бросает работу и "кров" и отправляется ночным поездом в Лиссабон. Перед отъездом Григориус покупает в букинистическом магазине книгу некоего Амадеу ди Праду и со словарем начинает преодолевать один из сложнейших в мире языков и один из нелепейших текстов, который мне приходилось читать в жизни.

Знаете, бывает так, что заряд идеи – фашистская диктатура в Португалии,  движение Сопротивления, моральный выбор врача, спасшего жизнь одного из самых мерзких монстров режима и после этого пытавшегося искупить свою вероятную вину (врач ведь все-таки!) оказывается убитымым в трясине смутного исполнения. Что это – рабочая немощь? Просто не профессионализм писателя или "два зайца", один из которых сюжет, второй – моральный кодекс в итоге оказались потерянными напрочь?

Collapse )

А теперь жаркий шаббатний Тель-Авив

https://www.youtube.com/watch?v=ITj0UNDWhx8&feature=share
Кстати, во время запуска дрона к сыну и его друзьям подошел полицийский и потребовал предъявить документы. После проверки их через компьютерную базу, удостоверения личности были возвращены. "Ваш дрон летает слишком близко к американскому посольству", - сказал страж порядка, отдавая паспорта. Но, слава нашей полиции, покинуть место съемки не предложил.
Итак, ищем посольство США

Рассечение Стоуна или немного про влагалищный свищ

Абрахам Вергезе
Рассечение Стоуна
Кто-то сказал, что, если вы в своей жизни не прочитали ни одной книги, единственная, которую стоит прочесть – "Рассечение Стоуна" Абрахама Вергезе.
И до середины романа я был с этим согласен.
...Первая часть (условно, конечно, первая), до марксистского переворота 1974, проходит в Эфиопии и эта уже причина, чтобы открыть книгу – где мы еще найдем Африку, писанную акварелью? Эфиопия здесь не страна голода, войны и мора, а вполне себе мирный пасторальный оазис, со школой, больницей , уютным домом, миссионерской колонией, где домашние слуги верны и преданы (как это принято в старой американской романтике), они почти родные люди, а врагов вокруг нет.
В миссионерской больнице рождаются близнецы – два мальчика, сросшиеся головами. Родила их монашенка(!) от....
Никого.
В первой части романа от никого.
Близнецов сразу после рождения разделяют.

Отвлекусь. У меня есть друг-врач. Как-то он мне сказал, что поступил в медицинский институт, прочтя повесть Аксенова "Коллеги".
Если бы сто лет назад я прочел "Рассечение Соуна", то, несомненно, тоже пошел бы в медицину. Это не магия Вергезе (кстати, доктора медицины, профессора Стэнфордского Унивеситета, одного из ведущих физиотерапевтов мира), а моя давнишняя тяга к нон-фикшн жанру. Я мечтателен и влюбчив. В чужую мечту и чужую любовь. А здесь книга переполнена подробностями анатомии, хирургии, генекологии, гепатологии, в ней, если смерть, то... ну а что такого, как без нее? Трагедия только в том, что что-то осталось не выполненным, а так... Если рождение, то "девочка, почти подросток, испускающая страшую вонь, такую, что все вокруг разбегаются... Плод раздавил мочевой пузырь и шейку матки. Малыш умер в утробе, загнил... Влагалищный свищ..." (не цитата). Вы бы устояли?

Решили не читать?
На самом деле, ритм и метроном произведения – мягкий и нежный, вдумчивый и благородный. Деликатность автора и его восторг от совершенства человеческого тела, даже, если в нем обнаружен влагалищный свищ или терминальная гибель печени, просто завораживает.
Медицина – не главная тема книги. Но необходимая. Без нее не было бы ничего.
Я, разумеется, не предоставлю вам спойлер, хотя спойлера как такового здесь нет, это не детектив. Но во второй, американской части, главного героя мне не раз пришлось благодарить за то, что повествование идет от его, первого, лица... Значит выживет, - ловил я себя на мысли
Выжил.
Вторая, американская, часть намного слабее африканской. Настолько слабее, насколько Америка сильнее Африки, насколько детство сильнее...не старости даже, а молодости, насколько "америка в литературе" стандартна, закутана в клише и одиозна.
И все же книга замечательная! Послевкусие остается киплинговское, как-будто Маугли встретил в метро на Бродвее
10 баллов и читать must!

Eye in the Sky

Сын купил "рахфан". Честно, без кокетства, не знаю, как перевести. Дрон? Да, точно - дрон, посмотрел по картинкам в Гугле. Нуууу.... Я просто снимаю шляпу перед человеческим гением - это что-то похоже на умную летающую осу, снимающую с высоты 300 метров открывающийся пейзаж. Боюсь только одного: как бы человеческая глупость законодательно не запретила такой вот Eye in the Sky, который, при желании, можно, конечно, отнести к срествам, нарушающим право на частную жизнь.
Например, вчера мы смотрели на плавающих в бассейне.
Сегодня слетали на кладбище
Ладно, вспомнил - меня ведь читают жители родного города.
Люди, не опускайте мне веки!

Удачное возвращение

Меня здесь не было несколько лет. И вот смотрите: написал невинную рецензию и поставил в "Что читать?"

И прежний успех вернулся!

http://chto-chitat.livejournal.com/13244711.html?view=comments

Да, талант не пропит!


Где тут у вас смайлик грустной иронии?


Читальный зал

Читальный зал
Итак, с Донной Тарт я закончил третьей, самой, пожалуй, знаменитой ее книгой "Щегол", получившей в 2014 году Пулитцеровскую премию за лучшую художественную книгу . Кстати, не спешите обольщаться – Пулитцеровская премия не всегда (а чаще всего, вообще никогда) не совпадает с рейтингами продаж, бестселлерами и книжными изюминками. Ее жюри утверждает, что за дешевой популярностью они не гонятся...
Не то со "Щеглом"...
Мощный взрыв теракта убивает маму тринадцатилетнего подростка, отправившегося вместе с ней в Метрополитен-музей Нью-Йорка на "Щегла" Карела Фабрициуса. По дороге и в музее мать, которая по касательной будет сопровождать Теодора Декера светлой мучительной занозой весь роман, рассказывает ему и о Фабрициусе – гениальном живописце 17 века, ученике Рембрандта, не успевшего дожить до своей гениальности...Рассказывает она и о Рембрандте, с его "Уроком анатомии", о Хальсе, о...
И так она рассказывает, так! что вот только за это я бы дал "Щеглу" Премию имени венгерского еврея, потому что это ведь я, я! , не мог отойти от малых голландцев в Пушкинском. Это ведь меня вытаскивали из Лувра от них...
И никто мне так не рассказывал.
Теодор остается жив и из развалин музея выкарабкивается со своим приобретенным постравматическим сидромом, название которому – "Щегол" Карела Фабрициуса, не имеющего цены ибо бесцененного.
Где-то в гуще повествования Донна Тарт говорит, что шедевры истории человечества – это высоковольтные провода, которые Бог сбрасыват людям. С небес на землю. И каждый раз, все равно когда и все равно кого, но, соприкасаясь с ними, тебя пробивает божьим током насквозь и жизнь никогда уже не будет прежней. Судьба Тео меняется.
Тринадцатилетний пацан остается совершенно один. С всемирным шедевром в рюкзачке....
....А потом уже в другом месте Америки появляется Борис - тартовский симбиоз "руского" героя, слепленный из "Идиота" Достевского и бруклинских анекдотов о русской мафии. Подросток из фантазийной страны, которую, по-мнению автора, называют, естественно, Советский Союз, родной язык которого польский, говорящего со своими приятелями-бандитами по-украиски и по американской осязаемости конечно же русского.
Борис – фаворитный персонаж романа, равный главному герою и даже превосходящий его по безумию существования, если в безумии есть вообще хоть какая-нибудь шкала.
Они встречаются в школе и вместе растут.
Под водку и клей, таблетки и виски, воровство и неосознанный стихийный секс, о котором смогут признаться друг другу спустя многие годы, когда и "Щегол" уже улетит, сорвавшись с веревочки
Вообще наркотиков в жизни этих школьников столько, что даже прочитав "ее волосы были похожи на героин" я не удивился и только потом понял, что привыкнув к аксессуарам их жизни, глаза мои сканировали написанный "георгин" в "героин". Донна Тарт и ее герои умеют дрессировать, тут не поспоришь.
Борис – бессознательный бунтарь, из тех, кого и я встречал несколько раз в своей жизни. И если бы мой тот, мой тот лучший друг детства, мой русский друг моего детства... Тот, кем выбивал я из себя свою еврейскую осторожность и трусость.... Он был бы Борисом. Потому что и был Борисом. Хотя и был Сергеем.
Никто не знает в этой жизни ничего. И если добро, которым князь Мышкин жил, порождало только зло, то почему зло Бориса не может породить добро? Разве добро не может войти в нашу жизнь с черного хода?
Не знаю.
"Щегол" – инвалидный шедевр. Он, наверняка, получит своего "Оскара", когда студия Warner Bros реализует права на экранизацию. Не представляю правда, где они найдут Бориса в Голливуде, ведь он не столько русский по описанию (Донна Тарт, в конце концов, не из Люберцов), сколько русский по бесцеремонной отчаянности жизни. Но ведь найдут же!
А почему шедевр инвалидный? Ну.... Донна Тарт не всегда успевает за ритмом, которым живут ее персонажи - роман получается несколько сумбурным, вихристым. Не у одного из героев сюжет не завршен. Да и вообще, сюжет романа не завершен. Мы расстаемся с Теодором и Борисом навсегда, оставляя их при этом полными загадочного будущего.
Но, может быть, не навсегда?
10 с половиной баллов по всем статьям и... вперед – не теряйте время на всякие "Как закалялась сталь"

Все напряжем мы наши силы – Хоть умереть, да отомстить!

Террорист из Рамаалы.
Если он нашел дырку в стене - стена плохая.
Если он воспользовался какими-то "праздничными" послаблениями и проник в Старый Город - окупационные власти плохи.
Если Рамаала до сих пор не окупирована или, по-меньшей мере, не чувствует себя таковой - плохО Правительство Израиля.
Если Правительство Израиля плохО - то, что стоим мы, его избравшие?



Но, чтобы мы не стоили, наша кровь стоит дороже! Хотя она, увы, и без голоса