gibor (gibor) wrote,
gibor
gibor

БЭЛЛАруссия

Перед смертью дядька сказал, что за долгие годы жизни ему иногда хотелось умереть. "Но вот умирать приходится тогда, когда не хочется", - закончил восьмидесятишестилетний старик наше последнее свидание, - "Иди... иди уже. И вспоминай меня. И то, что я тебе рассказал".
... Это не город. Это за городом. Говорят, что там самые лучшие в Белоруссии огурцы. А рядом с "за городом", в деревне, у которой название древнее и деревни, и страны родился ее нынешний Президент.
Дядька приехал в Шклов сразу после войны и родил в нем двух своих дочерей. Там же жил человек по имени Гриша. "А может и не Гриша, - рассказывал мне дядька свой последний рассказ. – А может и Гриша. Но дочку его звали Бэлла. Это я точно запомнил. Ты же помнишь – так звали мою сестру, твою родную тетку. Как мне было не запомнить? Девочку звали Бэлла"...
Странные были времена. Тогда еще встречались Бэллы и Фиры, Фриды и Иды. Их называли в память бабушек и мам, приговаривая к вечному позору и стыду. Это уже потом, эти самые Бэллы, Фиры и Фриды нарожали Наташ, Тань, Ань и Свет... Чтобы было как у всех. Чтобы не стыдно было. А мамочка покойная все поймет и простит.
Гриша до войны жил в Рыжковичах. Это уже даже не "за городом", а за "за городом". Где-то за полем, по тропинке, была Александрия...
... Дядька умирал от той же болезни, что и Александр Абдулов. Когда знаменитый актер приехал в Израиль на лечение, мы только что узнали о диагнозе дядьки. Они оба вышли на свои финишные ленточки. Дядька умер в ноябре. Как и положено старику – раньше молодого.
Гришка ушел в армию в июле 1941 года. А в Рыжковичах остались жена и дочка Бэлла. Одной было лет двадцать пять, второй – пять. Гришка работал учителем и жили они в большой и чистой хате. Рядом была школа. Сторожил ее Федька. Федор. Хфедар – так это звучало в Рыжковичах.
Даже как-то неудобно писать об этом. То, что является судьбой для кого-то, для других – банальность и рутина. Ну ушел Гришка на фронт. Ну остались женка с дочкой. Ну не успели уехать. Ну пришли немцы. Ну пошел Хфедар в полицаи. Ну согнали евреев к оврагу.
Из Шклова. Там, где огурцы. Из Рыжковичей. Там, где через поле Александрия. Из Александрии. Там, где через поле Рыжковичи.
Убили. Сбросили в овраг. Засыпали.
Нет. Просто присыпали. Хфедар всегда был лентяем.
... Ему трудно было рассказывать свой последний рассказ. 70 лет он курил и теперь болезнь выкуривала из него воздух. Он кашлял и задыхался...
Как звали ту старуху дядька забыл напрочь. Она умерла очень быстро. После войны. Дядька тогда еще не доехал до города с лучшими в мире огурцами.
Она пошла ночью к оврагу. Босиком по тропинке. По которой можно прийти в Алесандрию. И увидела, что земля колышится.
Она откопала землю над еще теплыми животами. Над ногами. Над руками. Грудями. "Цыцками", как говорят не хихикая в Александрии.
И она откопала девочку. И девочка была живая. И она узнала девочку. "Вучыцеля дачка". И вспомнила, что ее звали Бэлла. И она понесла девочку к своему мальчику. Которого звали Федька. Федор. Хфедар.
... Дядька попросил закурить и я вспомнил, что врач из онкологического отделения реховотской больницы "Каплан" сказал, что "уже можно...". Я дал ему "Мальборро".
Страуха принесла Бэллу к себе домой и спрятала на чердаке. Под крышей. Там, где много сена и оно так вкусно пахнет. Хфедьки дома не было. Ночью он был на работе. Он привык работать по ночам. Еще с тех времен, когда сторожил школу, где работал папа Бэллы.
Утром он возвращался домой и напивался самогона. Картофельного самогона, который гнала его мать. Старуха, принесшая из своего египта свою еврейку.
Федька пил и уходил на работу. Приходил и снова уходил. Ему неплохо платили и еда в хате не переводилась. На чердаке тоже.
Так они и жили – Федька с мамкой внизу. Бэлла наверху.
А потом старухе зачем-то понадобилась Александрия и она пошла по своей тропинке. А Федьке захотелось самогону. И он полез на чердак.
... Дядька рассказывал, что детей в школах послевоенного Шклова русскому языку обучали дети идишской старины. "Гришка мог часами читать наизусть "Евгения Онегина", переходя без передышки на Лермонтова и Некрасова. И откуда в них... в нас ... взялось это? Наши родители ведь с трудом перешли на русский, чтобы спасти нас из языкового капкана... Откуда вдруг взялось целое поколение блестящих "русских" лингвистов, под языками которых ничего русского никогда не было? Гришка говорил как Бог, если бы Бог мог читать Тютчева...."
Когда старуха вернулась, Федька уже крепко по-пьяному спал. А когда проснулся сказал, что отведет "жыдоуку у палицаю и заробиць на гэтам прэмию".
Старуха заплакала. Потом закричала. Потом зашептала. Потом стала просить. Федька одел форму и полез по лестнице наверх. Туда, где вкусно пахнет сеном. И тогда мамка сказала.
"Пракляну! Слышь, Хфедька? Пракляну! На усе века пракляну. Не трожь деуку! Пракляну!"
И Федька спрыгнул с лестницы. Был сентябрь 1941 года. Только сентябрь и только 1941.
"Я, - продолжал дядька, - прожил в Белоруссии всю жизнь. И так ее не понял. Они могли бить и убивать, сжигать и закапывать. И спасать, и прятать. И отдавать последнюю картошку. И рисковать жизнью на чердаках. И плакать навзрыд, когда уезжали их Фимки, Мишки и Яшки. И еще я никак не мог понять этого: "Прокляну!". Они боялись "прокляну!", как будто то был их последний приговор. Клеймо. ЗамОк... Им легче было сжечь деревню, чем пойти против "пракляну" своей мамки. И я часто думаю, что если бы на том чердаке не было самогона, то Федька унес бы Бэллочку до своего заклятого "прокляну!"

...С этим "пракляну" они прожили до июля 1944 года. Федька много раз, напиваясь в усмерть, орал, что жыдовке место в яме, но мамка всегда говорила "пракляну". К ним приходили другие полицаи. Заходили немцы. Мамка накрывала стол. Наливала самогон. За которым лезла на чердак сама. А Федька молчал. Потому что у него было свое "Пракляну!".
Бэлла не сходила с чердака 3 года.

... "После войны Гришка вернулся в Рыжковичи. Он ничего не знал. Вернее, он знал, что жена с Бэллочкой не успели уехать и он уже ничего не ждал. Дай мне еще закурить..."
Я опять открыл "Мальборро".
"Федьку, вроде, убили. А может и в лагерь отправили. Гришка жил и учительствовал в Рыжковичах. Потом переехал в Шклов. Они жили в большой хате. Он. Бэллочка. И старуха. Федькина мамка. Бэллочкина мамка. Но я ее уже не застал. Мамку эту. Слушай, говорят здесь в Иерусалиме есть аллея Праведников?"
Дядька умер в ноябре. Лежит в Ашдоде. Далеко от своих Рыжковичей. И близко от не своей Александрии.
И как-будто ничего и не было...
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 155 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →